Грусти

Для Ани

Ты пишешь: прости меня за мою грусть, и во мне все сжимается—я хочу обложить тебя облачными щенками и котятами, накормить тебя твоим любимым мороженым, принести тебе новых журналов с завлекающими картинками, подарить книгу с блестящими страницами, посмотреть с тобой самый смешной фильм, спеть тебе веселую песню, купить тебе новый альбом с бумагой, по которой особенно приятно вести синим карандашом. Хочу показать тебе калифорнийские закаты, от которых захватывает дух—с медовым светом в кронах деревьев и малиновыми разводами по всему огромному небу. Хочу рассказать тебе сказку с таким хорошим концом, чтобы у тебя не осталось сомнения, что грусть—бесполезное дело.

Но я далеко от тебя, и из своей далекой дали я говорю тебе: грусти.

Грусти обо всех закатах, которых не увидишь. О любимых людях, голосов которых больше не услышишь, грусти о разговорах, которых больше не будет. Грусти о том, как много боли несет в себе каждый из нас, расплескивая ее даже на самых любимых. Грусти о любви, которой хватило бы на всех, но которую невозможно просто так выпустить в мир безоглядно, чтобы она всех спасла. Грусти о любви, которая никому не понадобилась, и о любви, о которой никому не расскажешь. Грусти о прощальных утрах понедельника и о ленивых воскресных вечерах. Грусти о книгах, на которые не хватит времени, о песнях, которые пролетят мимо тебя. Грусти за себя и за весь мир.

 

Грусти, не отводя глаз. Грусти без слез. Грусти с солеными ручьями на щеках. Грусти тяжелым выдохом в темноту. Грусти одиноко, чтобы никто не видел. Грусти тихо, спрятавшись подмышку дорогого друга. Грусти так, чтобы сотрясался мир. Грусти в солнечной любви. Грусти в бесконечном тумане. Грусти, увязая в грусти как в зыбучем песке. Грусти, выплывая на поверхность, чтобы глотнуть воздуха. Грусти, пока мир, больной и уставший от самого себя, опускает тебя в колодец без дна. Грусти, пока мир оплетает тебя шелком безысходности. Грусти, пока он переплавляет тебя, милую мою гусеницу, в волшебную бабочку.

Вот такая бабочка, посерединке палочка. Бабочка не простая, бабочка золотая: левое крыло грусть-печаль, а правое крыло—любовь-радость. Черное на золотом, золотое на черном: без безобразия нет красоты, без красоты нет безобразия. Раз: бабочка моя взмахнула крылом. Две девочки смеются, пищат, бегают: поймай ее, поймай, но такую разве поймаешь. Повисла на добром ветре, знает, что куда бы ее ветер ни занес, везде есть место для грусти, везде есть место для радости.

Одна восемнадцатилетняя девочка едет в душном восемнадцатом автобусе по городу М. Город М. щекочет нос тополиным пухом, по-июньскому свежим потом, бензиновым дыханием машин и немного липовым цветом. Спина и попа девочки в промокшем от пота платье липнет к дерматиновому сиденью. Полупустой автобус качает пассажиров, стеклянных от жары.

На важной остановке, возле рынка, в автобус входит женщина в коричневом пальто и перекрученных чулках из хлопка. В обеих руках у нее плетенные авоськи, набитые газетными шариками. В автобусе есть свободные места, но женщина остается стоять в проходе—не держится за поручни, качается вместе с автобусом, балансирует своими авоськами, не падает. Смотрит в себя и в даль. Повторят одно и то же, бормочет: «Жалко их, жалко! Жалко их, жалко!» Пассажиры автобуса смотрят в окно, в потолок, мимо, только не на странную женщину. А девочка, завороженная, хоть и стыдно, не может перестать смотреть:

Кого ей жалко, думает восемнадцатилетняя девочка в восемнадцатом автобусе, кого жалко этой безумной женщине в пальто, с авоськами, набитыми газетными шариками? Кого ей может быть жалко, кроме себя?

Другая девочка едет в том же автобусе—той девочке почти пятьдесят восемь. Она мерзнет в этом городе в июне, и ее не спасает от холода ее старое коричневое пальто. Она смотрит на этих людей в автобусе, что не хотят ее видеть. Ничего не хотят видеть, бедные замученные жизнью люди. Куда бы они ни ехали, они едут от боли, через боль, к всегда еще большей боли—и взяла бы все на себя, да как такое сделаешь. Жалко их, жалко. Жалко их, жалко.

 

Волшебная бабочка взмахнула золотыми крыльями, и всем стало так грустно, и всем стало так радостно.

****

Иллюстрации: anin.cukier. 

 

Follow:
Share:

Одна девочка и Бытовая История

 

Household Story 1

Одна девочка смотрит на скатерть—узкую скатерть-дорожку на кофейном столике в своей гостиной. Эту скатерть—черную, с огромным «цветиком-семицветиком», разрезанным по центру—девочка сама сшила пару недель назад из плотной икеевской ткани. По одному из лепестков, лимонно-желтому, расползается кофейное пятно. Девочка любит эту скатерть, которая, считает девочка, оживляет ее уставшую гостиную с плетенными корзинами книг по периметру и просевшим диваном, покрытым чернильными пятнами, цветными молескинами и альбомами для рисования, карандашами и клочками бумаги. Никак у этой скатерти не получается провести на столе дольше получаса: на ней сразу появляются пятна. Сейчас это кофе, а в первый раз это был шоколад, а потом какая-то бобовая паста… View Post

Follow:
Share:

Чужая правда, твоя жизнь

Мне было шестнадцать лет, и то сочинение про поэта В. было лучшим из всего, что я к тому времени написала.

Я училась в выпускном классе. Я знала, кем я хочу быть, когда вырасту: писателем.

Я считала себя поэтом, но поэзия была непостоянной. Зависела от вдохновения. Да, когда вдохновение приходило, я отключалась от мира вокруг, чтобы написать стихотворение. Ну…почти от всего: я не могла отключиться от моего бойфренда. Может, поэтому вдохновение стало приходить ко мне реже? Я не доверяла стихам: какой из меня поэт, если я так завишу от вдохновения? Да и учатся ли на поэтов? Проза казалась более предсказуемой—я надеялась, что про нее что-то можно было понять и как-то ей научиться.

Я жила в провинциальном городе, который чувствовался чужим и враждебным. Он мне жал как слишком тесные туфли. Деревня, где я жила до переезда в город, стала чужой еще раньше: я вернулась туда, заново приезжей и городской, на лето, «погостить у бабушки»—и мои прежние школьные учителя при встрече отводили глаза и «не замечали». Моя бывшая лучшая подруга, которая жила в четырех домах от бабушкиного дома, за все лето заходила в гости два или три раза. А когда приходила к ней я, она встречала на пороге и смущенно, не глядя мне в глаза, говорила, что занята. Даже в собственной семье я чувствовала себя чужой. Как я мечтала о Настоящей жизни, Большой жизни—в которой для меня будет место, которая примет меня как свою.

++++

Моей линией надежды в Настоящую жизнь были заочные подготовительные курсы на факультет журналистики столичного университета, куда я хотела поступать. Это было единственное место—о котором я знала—где, я думала, меня могут «научить писать». Первым заданием на тех курсах было написать два сочинения: одно на заданную тему, второе на свободную.

То сочинение о творчестве поэта В. было лучшим из всего, что я написала. Я писала его, влюбленная в образ поэта, в его стихи. Поэта В. давно не было в живых, и каждая строчка его стихов звенела пророчеством, была точной, как пуля. Я писала то сочинение и чувствовала себя космическим решетом—железкой, прошитой насквозь строчками его стихов.

Я отправила то сочинение как отправляют письмо в бутылке. Как я ждала ответа! Я ждала, что меня, хорошую девочку, похвалят, спасут, выдадут мне билет в «Настоящую жизнь».

++++

Эта давняя история всплыла в памяти, когда я начала работать над заданием из книги Лизы Крон Story Genius. Нужно было написать сцену, когда зародилось ошибочное убеждение моей героини. В рассказе эта сцена будет еще более жестокой—в конце концов, она произойдет не со мной. Но и в жизни это была жестокая сцена. View Post

Follow:
Share:

Ода рассказу, или счастье в контексе отдельно взятой человеческой жизни

В книге «The Passionate Mind Revisited» Джоэля Креймера и Дианы Альстад, в главе «Удовольствие и желание» я наткнулась на такое определение счастья:

Simplistically, happiness is a life context where one feels connected to others and the particular times one finds oneself in, loves and is loved, and is engaged in something one considers meaningful that is greater than mere self-enhancement. 

Упрощая, счастье—это такой контекст жизни, в котором ты чувствуешь себя соединенным с другими; такое особенное время, в котором ты находишь себя, ты любишь и любим, и вовлечен во что-то значимое, большее чем просто обогащение себя. 

Я подумала про свой жизненный контекст: я подумала про два часа в машине по дороге на работу и с работой же связанный стресс; про цены на жилье в Лос Анжелесе, которые снятся мне в кошмарах; про физическую усталость в костях, которую я ношу в себе последние месяцы и все не могу стряхнуть; про то, что я ничего толком не написала за последние несколько месяцев, а может даже лет; про то, что мое тело начинает вести себя по новым законам и не дает мне времени на адаптацию; про семь тысяч незаконченных дел, которые я ношу в своих клетках каждый день…

Я вспомнила все это и много чего еще, и поняла, что период, который я сейчас проживаю, можно назвать счастьем.

+++

То есть: конечно. Нельзя зазнаваться, нельзя никогда ничего принимать как должное. Нужно быть благодарным. Мой жизненный контекст получает от меня отметку приемлемый—bearable. Его делает приемлемым маэстро Ви. Погода и Калифорния. Мы не умираем с голоду, у нас есть кондиционер, и мы оба построили свою жизнь так, чтобы у нас были куски времени на «свое»–я боюсь пока использовать такие слова как «творчество» или искусство—скажем так, Ви на музыку и гитару, я на письмо.

View Post

Follow:
Share: