Чужая правда, твоя жизнь

Чужая правда, твоя жизнь

Мне было шестнадцать лет, и то сочинение про поэта В. было лучшим из всего, что я к тому времени написала.

Я училась в выпускном классе. Я знала, кем я хочу быть, когда вырасту: писателем.

Я считала себя поэтом, но поэзия была непостоянной. Зависела от вдохновения. Да, когда вдохновение приходило, я отключалась от мира вокруг, чтобы написать стихотворение. Ну…почти от всего: я не могла отключиться от моего бойфренда. Может, поэтому вдохновение стало приходить ко мне реже? Я не доверяла стихам: какой из меня поэт, если я так завишу от вдохновения? Да и учатся ли на поэтов? Проза казалась более предсказуемой—я надеялась, что про нее что-то можно было понять и как-то ей научиться.

Я жила в провинциальном городе, который чувствовался чужим и враждебным. Он мне жал как слишком тесные туфли. Деревня, где я жила до переезда в город, стала чужой еще раньше: я вернулась туда, заново приезжей и городской, на лето, «погостить у бабушки»—и мои прежние школьные учителя при встрече отводили глаза и «не замечали». Моя бывшая лучшая подруга, которая жила в четырех домах от бабушкиного дома, за все лето заходила в гости два или три раза. А когда приходила к ней я, она встречала на пороге и смущенно, не глядя мне в глаза, говорила, что занята. Даже в собственной семье я чувствовала себя чужой. Как я мечтала о Настоящей жизни, Большой жизни—в которой для меня будет место, которая примет меня как свою.

++++

Моей линией надежды в Настоящую жизнь были заочные подготовительные курсы на факультет журналистики столичного университета, куда я хотела поступать. Это было единственное место—о котором я знала—где, я думала, меня могут «научить писать». Первым заданием на тех курсах было написать два сочинения: одно на заданную тему, второе на свободную.

То сочинение о творчестве поэта В. было лучшим из всего, что я написала. Я писала его, влюбленная в образ поэта, в его стихи. Поэта В. давно не было в живых, и каждая строчка его стихов звенела пророчеством, была точной, как пуля. Я писала то сочинение и чувствовала себя космическим решетом—железкой, прошитой насквозь строчками его стихов.

Я отправила то сочинение как отправляют письмо в бутылке. Как я ждала ответа! Я ждала, что меня, хорошую девочку, похвалят, спасут, выдадут мне билет в «Настоящую жизнь».

++++

Эта давняя история всплыла в памяти, когда я начала работать над заданием из книги Лизы Крон Story Genius. Нужно было написать сцену, когда зародилось ошибочное убеждение моей героини. В рассказе эта сцена будет еще более жестокой—в конце концов, она произойдет не со мной. Но и в жизни это была жестокая сцена.

Память удобно не сохранила подробностей. Я не вспоминаю, но придумываю: как я обнаружила зеленую тетрадку в почтовом ящике, как радостно бежала на пятый этаж, как начала читать ответ университетского преподавателя из «Настоящей жизни»—две страницы аккуратным почерком—на мое вдохновенное сочинение. Как с каждым прочитанным предложением становилось все труднее дышать. Суть ответа сводилась к следующему: «Девочка, тебе не нужно писать. Есть талантливые дети—вот они пусть пишут. Ты не одна из них».

И я послушалась. Замолчала больше чем на десять лет. Я не перестала писать совсем—но писала через стыд, вымученно, ненавидя каждое написанное слово за то, что я не смогла его не написать. Много лет моим правилом было: записывать только если оно вырвется; записывать только если ты не можешь не записывать. И как же я доказывала себе, что я могу не записывать!

lost toy

Я думаю об этом и улыбаюсь. Мой незаконченный рассказ, он про прошибание лбом через ложное убеждение: Ты лузер. Ты никогда ничего не сделаешь, даже не пытайся. Прими свое лузерство и расслабься. Преследуй реальные цели.

Сейчас, много лет спустя, я вступаю с собой в воображаемый спор, привожу аргументы:

– Ну а что же, этому преподавателю нужно было неправду, что ли, тебе говорить?

Не знаю. Я знаю только, что то сочинение про поэта В.—оно не было настолько плохим. Просто не могло быть настолько плохим.  Слишком восторженным, да. Но не настолько плохим, чтобы вот так, «вам не нужно писать».

Мой любимый факт из биографии Набокова—это то, что известный поэт того времени сказал о первой самопечатной книге шестнадцатилетнего писателя, что у «Владимира нет места в литературе».

Мнение меня сегодняшней: Никто не может предсказать, у кого есть, а у кого нет «места в литературе». В любом виде искусства ты сама создаешь себе место. Как никто не может предсказать будущее, никто не знает, сумеешь ли ты это место себе создать.

– Неважно, что тебе сказал тот человек. Важно то, во что ты сама веришь.

Это так.

Только вот какая беда: мне было шестнадцать лет, и у меня не было ни внутренней, ни внешней поддержки. Моя семья переживала не-поддерживающий период и не воспринимала мои мечты серьезно. Мой тогдашний бойфренд сам требовал чуть ли не материнского внимания. Все вокруг были fucked up—или такими казались через стекло моей собственной фак-аппнутости.

Луиза Хей писала, что «если ты примешь ограничивающее тебя убеждение, оно станет твоей правдой». Я поверила тому человеку, которому не понравилось мое сочинение, на сто процентов. И много лет я несла его мнение—мою правду, которая расплющила шестнадцатилетнюю меня—как знамя. Размахивала им и защищалась от реальности самой себя.

Эта история всплыла, когда я раскручивала прошлое моей героини. В настоящем того рассказа героиня пишет эссе на конкурс. В ее махонькой вселенной это вопрос жизни или смерти. Она пишет предложение и стирает его, и это продолжается час, потом несколько дней, недель. Она полна решимости, но у нее не получается перешагнуть через свое принятое за правду лузерство.

Она, моя безымянная пока героиня, перешагнет, проползет, пробьется. Мой рассказ об этом. Я знаю. Я сама, как она рыдала, уговаривала и проклинала себя за свое лузерство. И писала следующее предложение.

Здесь нужно было бы дать совет, как перестать по привычке верить чужим, разрушающим тебя, убеждениям о себе.

Я не знаю, как. Мой совет, который кому-то покажется насмешкой: просто перестать.

В итоге все равно приходит к этому. Ты или «просто перестанешь»—ты ведь знаешь главную правду о себе как о любом человеке: ты сама выбираешь, во что тебе верить. Или дашь себе шанс переубедить себя. Делом, доказательством—дописанными рассказами, законченными картинами, доведенными до конца проектами. Как советовал путешественник Джеймс Кук: Хоть раз сделай то, что другие считают ты сделать не можешь—и ты никогда больше не будешь принимать во внимание их ограничения.

unfuk yourself

Follow:
Share:

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *