До нового года еще целый день

До нового года еще целый день

До нового года еще целый день

1
Время
подводить итоги
рассказывать сказки
засыпать
просыпаться
надеяться
что что-то изменится
по велению календаря
удивляться
такому же, как и в прошлом году, серому небу
за окном.

Местная ворона
выбрала верхушку самого высокого клена в округе–
черный скелет
качнулся и успокоился.
Местной вороне важно не пропустить
чего-нибудь
неизбежного—
сидит без движенья,
одна в монохромном пейзаже,
черная на черном, белом и сером.

Веселая синичка
скачет
по лапам заснеженной елки
Как это: куда бы она ни перескочила,
везде ее встретит ветка?

Я смотрю из окна.

До нового года
еще целый день.

2
Самому важному человеку в моей жизни
я хочу сказать: даже не сомневайся.
Все будет, будет!

Будет небо и будет солнце.
Будут цветы и будет снег.
Будут поцелуи и будут слезы.
Будут разочарования и будет радость.
Галки будут галдеть оголтело,
воробьи будут ворошить траву в поисках счастья.
Голубки будут оплакивать главное,
а совы будут смотреть в будущее
и кивать головами.

Синяя нитка
вьется, тянется, никогда не рвется.
Иногда шерстяная,
иногда шелковая,
наша с тобой навсегда.

3
Расскажи мне про важное:

Как подарочная бумага
осыпается блестками на коленки
обещает внезапное:

нечитанную книжку,
увлекательную настольную игру,
блокнот с чистыми страницами
для новых стихов.

И обязательно кто-нибудь задумчивый
подарит нам новую песню,
в которой мы распознаем
благословение солнца
проклятья земли
мокрые клятвы дождя
все что могут нащупать
наши неблагородные уши.

Елочка-гномик на чужом подоконнике
свесила бантик налево
пластиковые иголки
гарантируют бессмертье
или еще как минимум
четыреста пятьдесят
беззаботных лет.

Follow:

Могу или не могу, или Как я училась ездить на велосипеде

Могу или не могу, или Как я училась ездить на велосипеде

(из писем далекому нежному другу)

Если ты думаешь, что ты можешь что-то сделать,
и если ты думаешь, что ты не можешь что-то сделать
—ты прав.
~Генри Форд

 

… А ты помнишь, как ты училась ездить на велосипеде?

У меня было так: мне было девять лет, велосипед назывался «Аист». Он был новым, красного цвета. «Подростковый», с уважением говорила о нем бабушка Нина. В деревне таких ни у кого не было: еще чего, покупать дорогую вещь специально для подростка! Все ездили на взрослых, в основном видавших виды, почти разваливающихся, велосипедах. Даже мальчишки, ноги которых еле-еле доставали до педалей, выгибались под рамой. Моего красненького «Аиста» бабушка взяла на прокат в деревенском КБО, «комбинате бытового обслуживания», в котором сама же была заведующей. Осенью того года мы с сестрой должны были пойти в школу в соседней деревне, в двух километрах от бабушкиного дома—добираться туда на велосипеде было бы быстрее и веселее, чем пешком.

Дедушка Коля выводил велосипед на дорогу медленно и торжественно—он уважал новые механизмы. Несколько минут он провозился с высотой сиденья, заставил меня примериться, убедился, что мои ноги удобно достают до педалей.

«Ну что, давай, залезай, крути»,—сказал он мне и похлопал ладонью по седлу. Я взобралась на велосипед—дедушка поддерживал его за багажник—и попыталась нащупать педали. Велосипедное седло, хоть и выглядело мягче острого треугольника на спортивном велосипеде двоюродного брата Сашки, больно врезалось в кожу между ног. Я поставила обе ноги на педали—и немедленно потеряла равновесие, начала заваливаться, еле успела спрыгнуть. «Ну что ты!»—сказал дедушка. Было видно, что он мной недоволен.

Дедушка выдержал со мной полчаса. Как только он переставал поддерживать велосипед, я теряла баланс и начинала падать. Когда дедушка понял, что «села и поехала» не про меня, он сначала курил, наблюдая за моими бесполезными попытками, а потом плюнул в сухой песок на обочине: «Гэтыя дзеуки!» И ушел.

Мы с велосипедом остались друг с другом один на один. Я снова и снова залезала на него, прокручивала педали два или три раза, начинала заваливаться и спрыгивала. В одну сторону—от бабушкиного с дедушкой дома, мимо соседских дворов, некрашеных деревянных заборов, цветущих лип, в сторону бабушкиной работы, того самого КБО, из которого прикатили «Аиста». Потом еще метров тридцать до выкрашенного в темно-красный цвет деревенского магазина. Разворот—и обратно. И так несчетное количество раз, целый день, до самого вечера, пока совсем не стемнело, и бабушка не загнала домой: «Халера такая, каму гавару, цёмна ўжо, ідзі спаць».

Той ночью мне снилось, как мы с братом Сашкой ехали на велосипедах в заброшенный панский замок в соседнюю деревню, смотреть на серебристых карпов в секретном пруду. О замке и карпах знал только Сашка, мой брат-первооткрыватель. Мы ехали через старый парк с высоченными елями, которые заслоняли летнее небо. Я проснулась раньше, чем мы успели доехать до секретного пруда. Как бы мне хотелось, чтобы все это—и замок, и высоченные ели, и пруд с карпами—было правдой!

Я встала, быстро оделась, вышла во двор. Небо было в розоватых подтеках, было по-утреннему холодно, тоскливое место в животе хотело вернуться в теплую постель. Коров только-только выгнали пастись. Бабушка закончила кормить свиней и возвращалась, гремя пустыми ведрами, чтобы поспать еще часок до того, как проснется дом и внуки. Я вывела на дорогу своего влажного от росы, озябшего за ночь «Аиста».

+++++

Я вспомнила про то, как я училась ездить на велосипеде, когда читала книгу «Проснись и живи!» Доротеи Бранде. Бранде пишет о нашей подсознательной воле к поражению (will to fail) и о том, что мы так боимся боли, сопровождающей движение, что мы делаем все в наших силах, только бы ее не чувствовать. Мы не знаем, как чувствуется успех, но свою боль, как в шкатулках, бережно храним в наших шрамах. Вечная синица в руке: мы отказываемся от главного в жизни из-за страха боли.

Выход, который предлагает Бранде, простой: Act as if it were impossible to fail. Действуй так, как будто бы поражение невозможно. View Post

Follow:

Если легко: стихи, журналы, ножницы и клей

Если легко: стихи, журналы, ножницы и клей

Если легко, то что-то здесь не так–понимаешь? Должно быть трудно.

Кому должно: привычка к трудностям. Если легко, значит, я обманываю, срезаю углы. Я где-то читала статью про то, что это легкое бывает настолько легким, что легкость мешает человеку заметить свой главный талант. Про стихи я думаю: они ненастоящие, потому что это игра. Записываю строчки под свое собственное стучание по клавиатуре (15 минут). Выглядит красиво, распечатываю (5 минут). Рву журналы на полосочки (10 минут). Режу и клею: красиво (еще 10 минут). Ничего в сегодняшнем дне—в котором были моменты радости, смеха, наслаждения—не доставило мне такого удовлетворения, как этот коллаж.

Но—слишком легко: а если легко, то что-то здесь не так, где-то ты здесь врешь сама себе, срезаешь углы, все играешься.

На той стороне желтого
« 1 of 3 »

Follow:

Ода рассказу, или счастье в контексе отдельно взятой человеческой жизни

Ода рассказу, или счастье в контексе отдельно взятой человеческой жизни

В книге «The Passionate Mind Revisited» Джоэля Креймера и Дианы Альстад, в главе «Удовольствие и желание» я наткнулась на такое определение счастья:

Simplistically, happiness is a life context where one feels connected to others and the particular times one finds oneself in, loves and is loved, and is engaged in something one considers meaningful that is greater than mere self-enhancement. 

Упрощая, счастье—это такой контекст жизни, в котором ты чувствуешь себя соединенным с другими; такое особенное время, в котором ты находишь себя, ты любишь и любим, и вовлечен во что-то значимое, большее чем просто обогащение себя. 

Я подумала про свой жизненный контекст: я подумала про два часа в машине по дороге на работу и с работой же связанный стресс; про цены на жилье в Лос Анжелесе, которые снятся мне в кошмарах; про физическую усталость в костях, которую я ношу в себе последние месяцы и все не могу стряхнуть; про то, что я ничего толком не написала за последние несколько месяцев, а может даже лет; про то, что мое тело начинает вести себя по новым законам и не дает мне времени на адаптацию; про семь тысяч незаконченных дел, которые я ношу в своих клетках каждый день…

Я вспомнила все это и много чего еще, и поняла, что период, который я сейчас проживаю, можно назвать счастьем.

+++

То есть: конечно. Нельзя зазнаваться, нельзя никогда ничего принимать как должное. Нужно быть благодарным. Мой жизненный контекст получает от меня отметку приемлемый—bearable. Его делает приемлемым маэстро Ви. Погода и Калифорния. Мы не умираем с голоду, у нас есть кондиционер, и мы оба построили свою жизнь так, чтобы у нас были куски времени на «свое»–я боюсь пока использовать такие слова как «творчество» или искусство—скажем так, Ви на музыку и гитару, я на письмо.

View Post

Follow:

Дудл-арт: дневники писателя/Doodle-art: Writer’s Mind

Дудл-арт: дневники писателя/Doodle-art: Writer’s Mind

Follow:
Листочки, цветные карандаши, сканнер