Pescatarian: Я не ем мяса, но ем рыбу

Текст: nina.kink | Коллажи: anin.cukier

Anguilla Anguilla

Anguilla Anguilla, Европейский Угорь

 “Почему угорь такой популярный, дорогой и вкусный?”–задается  вопросом кулинарный блогер. Европейские ученые совещаются на конференции: “Как заставить угря европейского плодиться в неволе?”

Fuck you, people, годами говорил угорь и уплывал в свое вечное путешествие от Саргассова моря к Саргассову морю, из жизни в смерть, из смерти обратно в жизнь: “Зато сколько жизней я проживу на своем угорьем веку! Ла-ла, ангилла-ангилла, пока мы были личинками, нас ели рыбы! Мы растили наши тела, чтобы их поедали люди, ангилла! Мы скрывали от вас тайну своих перерождений, пока могли, ангилла!”

Плывет угорь, поет угорь, перерождается из себя в себя. Но мы-то с вами знаем, что если Его Величеству Человеку нравится что-то жрать, то когда у него не получится заставить вас, угрей, размножаться по его требованию, Его Величество начнет вас клонировать, ангилла-ангилла.


Oncorhynchus Mykkiss

Oncorhynchus mykiss. Не вижу радуги

“Радужная форель—это лосось?” Спрашивают люди у всезнающего гугла и получают ответ в белках, жирах и углеводах. Аа, вкусно, аа, полезно. «Да этих несчастных форелей, лососей,» переживает мой папа, «кормят хуже, чем свиней; они там в цистерне тысячами в нечеловеческих условиях…» Мой папа переживает не столько за форелей и лососей, сколько за количество и качество потребляемого мной белка—мой папа хочет мне здоровой и долгой жизни.

Раз или два в месяц я покупаю филе лосося в магазине. На упаковке написано число, до которого его нужно съесть; написано, что он был разморожен и что он был выращен на ферме в Норвегии. Дома я готовлю лосося на ужин. Мою лосося под проточной холодной водой– мягкая плоть слизится у меня под пальцами, в животе от этого немного тошноты—он был живым, а сейчас нет. Но я переступлю через тошноту к моменту, когда я буду тебя, лососика, вынимать из духовки, а ты будешь разговаривать со мной брызжущим жиром. Ты будешь в меня брызгать жиром, а в тебя благодарностью: Спасибо тебе, Лосось, за то, что копил в своем теле энергию всю свою недлинную жизнь. Прости, что я с тобой уж так. Но и ты пойми: тебя не было бы вообще, если бы не я. Норвежский фермер, рыбий бог, не зачал бы тебя, не сделал бы тебя–если бы моего рта и живота не было в Калифорнии. Так что, ты, Лосось, можно сказать, выполнил свой долг, накормив меня. А я выполню сейчас мой долг, когда тебя съем. Спасибо тебе, Лосось, и спасибо мне, поедателю Лосося, и спасибо норвежскому фермеру, и спасибо нашему богу движения Капитализму, что поднес твою, Лосось, плоть к моему рту, аминь.


Salvelinus fontinalis

Salvelinus fontinalis. Видел море

Пытался вырваться к морю, мечтал о море. Море: манило. Море, море, море, м,о,р,е. Распадалось на буквы, теряло смысл, собиралось в волну, несло к себе. Море это не то что этот ручей, где каждый закоулок знаком, где каждая коряга знает твое имя. В нашем роду всегда рождался такой, который рвался к морю и находил путь по запаху соли и положению звезд. В бесконечности моря—достигнута цель!—менял свой цвет даже, становился серебристым—чтобы лучше подмигивать звездам, что смотрятся в ночное море как в зеркало. Но лишь наедался морем, напивался опасной свободы–как грубая природная сила тянула домой, в родной ручей. Возвращайся, возвращайся домой, чтобы продолжиться, в море соленом никак не получится. Домой не успел, пал жертвой состязания по спортивной рыбалке. Зато: пожил по-за стадии личинки. Видел море.


Аристихус Нобилис

Аристихус Нобилис 

В магазине продавали живых карпов, дешево, и она купила одного. Сейчас, когда она пришла домой, она стояла на кухне и смотрела на уставшую рыбу в прозрачном пакете. Рыба смотрела темным мутным глазом в ответ, открывала рот, а потом сделала резкое движение телом, как будто выпрыгнула из рук—и пакет упал на пол.

“Я не смогу ее убить”, подумала она и пошла набирать в ванну холодной воды. Набрала до половины, отпустила карпа в ванну. Рыба изогнулась телом с силой, но потом застыла бездвижно на дне ванны и продолжила открывать рот. «Значит, живой», подумала она, представила себе, как он умрет, упадет на бок и всплывет на поверхность. «Больше никогда», пообещала она себе.

Вечером того же дня к ней заехала школьная подруга, с которой они не виделись пять лет. Подруга жила в другом городе, а в этот город приехала на сессию в университете, где она училась на маркетолога. С порога подруга попросилась переночевать одну ночь, “а на следующую нас заселят в общежитие”.

“Конечно, конечно”, сказала хозяйка квартиры, не удивившись. “Только у меня в ванне карп”, сказала она и повела подругу в ванну показывать карпа. Подруга, смеясь, болтала о сессии, экзамене по политической экономике, о накладке с общежитием–как будто не было пяти лет, что они не виделись.

Ванна была маленькая—розовые стены, занавеска для душа с большими синими тюльпанами, за занавеской ванна и карп. Подруга сначала посмотрела на себя в зеркало над раковиной и поправила прическу—у нее были темно-каштановые волосы, подстриженные и уложенные в эффектное каре с короткой челкой. Потом посмотрела на карпа—карп не двигался, но продолжал открывать и закрывать рот. “Ты же понимаешь, что ты его пытаешь? Что это для него большее мучение, чем не жить—быть в этой воде в ванне, с недостаточным количеством воздуха?”

“Я понимаю”, сказала хозяйка квартиры и карпа, “но я не смогла его убить”. 

“Зачем же ты его купила?”

Зачем? Он был дешевый; кажется, ее мама когда-то покупала живых карпов и в этом не было ничего необычного; и что тут такого сложного–почистить и разделать рыбу; нужно было что-то купить на ужин, она купила карпа. В маленькой ванне лицо подруги было близко к ее лицу—у подруги была красивая прозрачная кожа, без пор, прыщиков и шрамов, и хозяйка квартиры вспомнила, почему они так долго не виделись, хоть это была и не первая сессия бывшей лучшей подруги в этом городе.

Через час карп был убит: для этого хозяйка квартиры позвала знакомого мужчину, Виктора, соседа, с которым у нее был вялотекущий роман. Виктор был вдохновлен тем, что его позвали; убийство карпа осуществил быстрым ударом рукояткой кухонного ножа, почти неслышного «хлоп». Виктор сам же почистил, разделал и пожарил карпа в сметане, развлекая двух женщин анекдотами про рыбаков. Хозяйка квартиры наблюдала за тем, как Виктор красиво взял все под контроль, и была благодарна ему за то, что не спросил ее, зачем она купила карпа и за то, как он был отдаленно вежлив с ее подругой с безупречной кожей. Она ела карпа, выплевывала рыбьи косточки и думала, что пойдет ночевать к Виктору. И подруге будет удобнее в квартире с одним спальным диваном. “Только нужно вынести мусор на ночь”. Горка невостребованных внутренностей карпа блестела верхним слоем мусорного ведра.


 

Follow:
Share:

Я хотел описать тебе свой день, и вот что вышло

Текст: anin.cukier / Картинки: nina.kink

Привет. Я хотел описать тебе свой день, и вот что вышло. Мой день смотрел на меня с укором своим большим странным глазом. О чем он думал? О том, как в моих руках все рассыпается на кусочки и я сажусь за стол и грущу?

Всё постепенно теряло смысл и превращалось в глупую загадку, на разгадывание которой у меня не было ни времени ни сил. Я делал все по инерции: готовил макароны, вытирал тарелки на кухне клетчатым полотенцем и смахивал пыль с подоконника, потому что мысли-штришки, роившиеся в моей голове, продолжали подталкивать меня вперед, но их энергии и осмысленности не хватало для того, чтобы мои действия обретали значение. Я старался быть правильным и полезным, но больше всего мне хотелось сесть на пол и заплакать. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь уложил меня в постель и целые выходные готовил мне завтрак, обед и ужин и накрывал меня большим и желтым словочувственным одеялом. Мне хотелось, чтобы кто-то звал меня на кухню, хотя я не голоден. Мне хотелось смотреть на мир через маленькие дырочки в синей цветной бумаге.

О чем думал мой день, не сводя с меня своего прищуренного глаза? О птичках-мандаринках? О большой фломастеровой гусенице? О цепочке горошин или о буквах О перечеркнутых сплошной черной линией? О круглых окошках самолета, по которым кто-то провел черту перманентным маркером? О чем?

Я не знаю. От плача у меня болела голова, и боль была перепутанной, фиолетовой, обидной.

Время тянулось медленно и бесполезно. Короткая стрелка едва-едва перешагивала цифру три, а мой глупый день смотрел на меня не отрывая глаз и что-то говорил. Но я не мог ничего разобрать, потому что был слишком занят поиском ответа на свои вопросы. Я пытался придумать, как быть полезным, если все валится из рук и превращается в закорючки. 

Но как продолжать отправлять лодки в нужном мне направлении, если ветер сегодня дует в другую сторону?

А потом я купил апельсиновый сок и посмотрел в окно.

А потом я вырезал из бумаги белый квадратик и забрался под одеяло.

А потом я погладил выдуманную кошку и улыбнулся.

И я понял, что бормотал мой день. Он говорил мне: всё получится всё получится 

всё получится.

Как-то так.


Ты просила писать тебе, и я пишу

a collage image: rainbow background, shape of a hand

Привет. Ты просила писать тебе, и я пишу. Никто не хочет задавать мне вопросы, на которые я бы хотел отвечать. Но это не новость. Переходя к новостям и коротко о главном, моя соседка сдает экзамены и учит названия птиц, а я выписываю в блокнот все слова на букву р и размышляю о том, почему иногда так сложно перестать фокусироваться на серых красках.

В последнее время мне кажется, что от меня ускользает что-то очень важное.

Например, почему мои простые рисунки получаются такими красивыми, но мне так стыдно в этом признаться? Почему обязательно говорить, только когда знаешь, что именно хочешь сказать? Почему я не разрешаю себе долго лежать в ванной или читать детективы, если это доставляет мне такое удовольствие?

Я вдруг подумал, что может быть тебе тоже начинает казаться, что ты что-то упускаешь, что жизнь проходит мимо тебя, что всё не так, как ты себе представляла или как представлял это кто-то другой. Поэтому вместе с письмом я вкладываю в конверт всё, что успели нарисовать мои карандаши и ручки за время моей последней поездки к морю. 

Мне кажется, в этом есть какой-то смысл.

Мне кажется, во всем есть какой-то смысл.


Черно-белые фильмы

Сегодня весь день шел дождь. Я побоялся, что простужусь, а потом пролежу неделю с больным горлом и пропущу что-нибудь ужасно важное. Поэтому я оставил себя дома и достал коллекцию цветных бусинок и стекляшек. Через красный осколок от бутылки клубничного лимонада дождь кричал и размахивал руками. Через оранжевое стеклышко, которое я нашел однажды по дороге в театр, дождь пах высушенной кожурой апельсина. Глядя через голубую полупрозрачную пуговицу, я представлял себе дирижабли, рассекающие плотные, пыльного цвета тучи.

Так я сидел на подоконнике и вспоминал всё, что когда-то любил. Мне казалось, что это было очень давно: еще до того, как я стал взрослым, и сказал себе, что теперь нужно всегда думать о будущем.

Потом дождь прекратился, и я устал. На дне коробки остался только большой серый осколок витражного стекла. Я покрутил его в пальцах, приложил к глазу и долго-долго наблюдал за тем, как на светлом после дождя небе опускается за горизонт большая, теплая рыба-солнце. Как будто кто-то включил проектор и на пустой стене показывал старые черно-белые фильмы.

Follow:
Share:

Ночной инстаграм, или Причина гибели воображения

Накануне моего дня рождения—была ночь, сон сидел туманом в глазах, но недостаточно глубоко, чтобы можно было спать—я тупила в инстаграмме. Через каждые две-три картинки знакомых собак, далеких улиц, дружеских интерьеров, инстаграмм, давно отпрофилировавший мои вкусы в одежде и областях самосовершенствования, вставлял заточенную под меня рекламу.

Уверенным голосом, с одной из таких реклам—ее мастерклассовского писательского курса—Джойс Кэрол Оутс сказала мне той ночью: The enemy of writing is being interrupted… Constant interruptions are the destruction of the imagination. («Враг писательства—это прерывания. Постоянные прерывания разрушают воображение».)

Я заскрипела зубами от раздражения на великую американскую писательницу: конечно, «легко ей говорить»! Ей не нужно ходить на «работу-работу», не нужно собирать по крохам время между рабочими и домашними делами, которые кроме тебя никто не сделает… Не нужно зудящую от рабочих емейлов голову успокаивать ночью инстаграммом…

На прошлой неделе я прочитала книгу «Четыре соглашения». Все твои убеждения, которые создают твой личный ад на земле, говорит автор, переписываются четырьмя соглашениями, одно из которых—«ничего личного!» Что бы кто тебе ни говорил, что бы с тобой ни делал бы, в этом нет ничего личного, не принимай ничего лично.  

Той ночью я приняла слова Джойс Кэрол Оутс очень лично. Каждый день всю неделю, как могла, я совмещала работу-работу (day job, работу, за которую платят) и «настоящую работу» (то, что я пишу). Я писала каждый день—сжимала зубы, выкраивала час—утром, до работы. По дороге на работу я слушала аудио-книги—внимательно слушала «как писатель»: спрашивала себя, как я могу использовать то, что слышу? Эмоциональные и физические требования работы ежедневно изматывали меня так, что вернувшись в девять вечера домой, у меня хватало сил только почистить зубы и доползти до подушки—чтобы на следующий день проснуться с мигренью. Кто что хорошего написал с мигренью?—жалела себя я.  

В том сказанном в ночь перед моим днем рождения—«постоянные прерывания разрушают воображение»— я слышала личный упрек. Я слышала: «Ты не можешь организовать свою жизнь так, чтобы написать книгу». Я запихнула телефон под подушку, лежала в темноте и слушала свои плачущие мысли: арендная плата… убийца творческого духа…fuck capitalism…нечего и пытаться…если ты такая лузерша… не можешь даже…

loser-you-cant
rent loser you can’t even

В пылу жалости к себе я вспомнила моих друзей-писателей. Особенно про мою когорту, названную в честь гавайского ветра Пали, с которыми мы закончили писательскую программу. У каждого из нас есть day job—кто-то работает в школе, кто-то в офисе, кто-то ведет уроки пилатеса. Это работа, которой мы платим за право жить в этом городе, в этом веке. Каждый из нас создает—выгрызает, выторговывает, выискивает—время на то, чтобы о своем мире рассказывать искусством. Такие наглецы, что мы про себя навоображали?

Я напомнила себе про племя местных комедиантов, с которым я столкнулась близко всего несколько месяцев назад. Эти ребята, которые вызывают во мне восхищение и уважение—актеры, писатели, театральные режиссеры—годами работают на нескольких работах, хватаются за непонятные подработки, каждый день делают все, чтобы выйти на новый уровень, верят, что однажды они will make it—и смеются сами над собой, выставляют на показ свои уязвимости.

Не сравнивай себя ни с кем, попросила я себя. Настоящее лузерство—не пытаться. Помнишь, Тони Моррисон рассказывала в интервью про то, как ее сын облевал рукопись ее первого романа, а она даже не заметила и продолжила писать? Вот такое разрушение воображения. Лузерство—это сидеть и ждать, пока появится у тебя своя комната, куча денег, дни напролет для чтения и письма….

Я лежала в темноте, думала все эти мысли, что вели меня—вниз-вниз-вниз—по направлению к желаемому сну… Вдруг я заметила, что ступеньки, по которым я равномерно спускалась, были не ступеньками, а раскатами свободного храпа спящего рядом Ви. Часто, когда я пытаюсь уснуть вне ритма этих раскатов, это мне не удается—мне так громко, что я не слышу даже собственного дыхания. Но иногда, как в ту ночь, эти звуковые помехи мне не мешали. Наоборот, они гипнотизировали меня своей ритмичностью, отвлекали от мыслей про артистическую революцию общества, манили в ночное небытие.

arrogant-people
Такие наглецы! Что про себя навоображали!

Конечно, Джойс Кэрол Оутс не хотела обидеть меня лично. Я падала в сон с благодарностью—меня поддерживали воздушные течения из горловых глубин любимого человека. Возможно, когда-нибудь—пройдет всего несколько лет—и я поймаю волну своих жизненных прерываний, как я поймала той ночью этот дорогой мне храп…

Follow:
Share:

И далее по списку: Неделя беспросветной красоты

Я оглядываюсь на прошедшую неделю и хочу думать о ней хорошо. Это нелегко из-за низкой энергии и трех с половиной дней мигрени (и еще двух дней в полу-мигрени). Читаю сейчас книгу Passionate Marriage*—в начале третьей главы автор пишет о красоте в сексе. О том, что секс становится красивым, когда ты приносишь в него свою личную красоту. И так можно говорить обо всем: красота появляется там, куда ты ее приносишь. А красота начинается как? С внимания. Ты фокусируешь на чем-то внимание, и это что-то становится красивым.

И я начала думать про эту неделю, фокусируясь не обязательно на «хорошем», а на ярком, на том, что цепляло, привлекало внимание—предоставило потенциал для красоты, или хотя бы для какой-то complexity. Сложилось:

Проблема недели
Как ни странно, не мигрень, а то, что я назвала «тупой и еще тупее». Мигрени, низкая энергетика, лекарства приводят к ментальному туману. Такое ощущение, что мир существует через вату, и в твоей голове такая же скрипучая синтетическая вата. И ты пытаешься этой ватой думать. И получается медленно и тупо. 

Идея недели
То, что «это» (то, что я пишу) роман, не рассказ. И роман этот о желании умереть, о зависимостях, которым мы отдаем нашу жизнь, такая темная психологическая трясина (и на первой странице проявились уже три персонажа, которых я там не ждала).

Момент недели
Это произошло, кажется, в пятницу, когда я впервые за несколько дней почувствовала себя целиком (проживая боль, ты разваливаешься на части: отделяешь от себя то, что болит). Я занималась физкультурой, и (идея, которая вверху) начала складываться в предложения. Это такой странный всегда момент, такой сильный момент: тебя становится в два раза больше (и тебя становится две), ты и видишь одновременно и картинку, и предложения.

Книга недели
Харуки Мураками «Убить командора». Ви я жаловалась, что Мураками не жалеет слов. Там, где Сондерс написал бы одно предложение, Мураками пишет три страницы. «Да давай уже, заходи уже в комнату!» кричу я главному герою, растеряв терпение.

Мне осталось чуть меньше одной трети еще. Как всегда с Мураками, я удивляюсь, как он не стесняется своих obsessions, всех своих привычных тем: необъяснимый разрыв отношений, внезапная ранняя смерть близкого человека, потусторонние идеи в физических телах, телепатический и мистический секс. В этой книге самое интересное—исследование творческого процесса. Главный герой—художник, и его подходы к работе, его процесс, трансформация его из умелого портретиста в Художника—по-настоящему захватывает.

В Нью Йоркере какое-то время был напечатан отрывок из этого романа—который вполне можно принять за рассказ, и они его там так и напечатали, как рассказ, Wind Cave. 

Метафора недели
Я прочитала в фейсбуке американской писательницы Лидии Юкнавич ее пересказ процесса превращения гусеницы в бабочку. Удивительно, что в какой-то момент уже внутри кокона гусеница начинает сама себя переваривать. В какой-то момент если вскрыть кокон, оттуда выльется противная слизь. Именно из этой слизи появляется, лепит себя сама по своей био-программе бабочка. И я увидела себя: я сейчас в состоянии, когда свила вокруг себя кокон и начала уже выделять энзимные соки или что там, и себя переваривать. Но я еще далека до бабочки. Если меня вскрыть сейчас, выльется серо-буро-малиновая (с фиолетовым оттенком) слизь. 

Музыка недели
Я только что послушала альбом группы CAKE Prolonging the Magic. Там есть несколько песен, которые я не побоюсь назвать гениальными (но Маэстро Ви конечно же со мной не согласится: у нас с ним разные линейки; а возможно и согласится). Песни мои любимые на альбоме: You Never There, Let Me Go, Where Would I Be (но лучше слушайте сразу альбом, как порядочные любители музыки).

Также вчера мы послушали с Ви вдвоем альбом Брюса Спрингстина Born to Run. Удивительно, что музыка это проходит одинаково мимо нас обоих. Для Ви она слишком американская, и слишком напорная. Но, как обычно со всем, к чему удается привыкнуть, мы прониклись и словами, и музыкой.

Вот, кстати, еще одно размышление: Что даже если продукт творчества человека проходит мимо—как в случае у нас с Брюсом Спрингстином, его честность, и что-то еще такое—для чего нет слова, какая-то близость к источнику, способность транслировать напрямую—ты не можешь этого не замечать и не уважать.

Усилие недели
Я рассказывала про сервис для неподписанных музыкантов SubmitHub. Благодаря моему усилию послать в блоги и Spotify и другие плейлисты они получили на две песни около пятидесяти отказов (так что вот вам цифра, если любите статистику: десять процентов). Но несколько плейлистов их все же взяли—если вы слушаете музыку на Spotify, и вас интересует музыка типа Social Gravy, вот несколько их этих плейлистов: ButhRock: Best Rock HitsIndie Good Vibes360: The Best Indie MusicThis is Indie Music IMOAll That Groove

Также я тупо послала две песни Social Gravy на несколько онлайн радиостанций. Для би-би-си (у них там есть канал, по которому они слушают новую музыку) и для Пандоры Social Gravy пока недостаточно хороши. Бу! 

Наблюдение недели: Social Media
Это усилие для Social Gravy случилось не по моей доброте душевной и не потому что мне платят деньги (хотя все же за тот cut, на который, если начнем делить с Остапом Ибрагимовичем «наши деньги»–то есть будет что делить!–я буду *честно* претендовать, хехе). Я занималась всем этим потому что нужно чем-то заниматься, а даже работать я нормально не могла. А такая фигня как что-то куда послать, это не отнимает много сил и ты как бы занят. И я много была в соцсетях из-за этого. И замечаю: мне гораздо интереснее жить, когда я не заглядываю в инстаграмм днями. Я почти физически ощущаю, как рассеивается внимание, и это чувство, желание посмотреть, кому что нравится, самой понравить, и так далее… Тот художник, который рисует как лица людей, уткнувшихся в телефон, сливаются с телефоном–так точно это передает. Это все такая глупость, но такая настойчивая. В фильме про творческий мозг был разговор про то, что мозг выбирает то, что проще всего. И с социальными сетями—слишком, слишком быстро засасывает, а этому дураку, нашему мозгу, и хорошо—он как бы занят, и как бы не сильно. 

Трудность недели: Присутствие
Это связано с социальными сетями и ментальным туманом. Живешь через туман, социальные сети подменяют отношения—и вроде бы все и нормально. Но вдруг я замечаю, насколько я в телефоне, когда Ви со мной разговаривает, или вот ушла куда-то мыслями прямо во время чтения, или не могу придумать следующее предложение для рабочего письма, и ухожу бродить в края дальние… В такие моменты видишь цену, которое платишь за полное присутствие. Иногда у тебя просто нет такой валюты.

Глупость недели
В пятницу вечером мы сходили в книжный магазин Barnes & Noble. Ви сказал: Нужно купить Мюллер report, потому что исторический документ. Пошли. Купили там заодно мне журнал, «еще одну» ручку и две игрушки упакованные, секретные—из тех, которые ты собираешь и не знаешь, какую именно фигурку ты покупаешь.

Я нашла в коробочках кошку Луну (с ударением на первом слоге) и трех «допаминчиков» (я не знаю, как это называется—гугл транслейт написал на русском: Чиподонски). Пипсы (местные странные конфеты, резиновые, покрашенные цветным сахаром зефирки, которые лежат в своих коробочках стройными рядами, как будто в гробах, клоуны-вампиры)—отлично смотрятся вместе с Луной и Допаминчиками.

 

Сериал недели. Justified
Я влюблена в Рейлана Гивенза. Мы посмотрели первый сезон, и я смеялась: Рейлан какими-то моментами так похож на Ви (вот если бы Ви был US Marshal из Кентукки, который бы умел *очень* хорошо стрелять). Вообще в этом сериале много глубоких персонажей, и таких конкретно американских—и все characters, и какие-то моменты слишком реалистичны. И тема отцов и сыновей поставлена ребром.  

* Начала переводить как «Страстный брак», но споткнулась об это странное слово: брак и не захотела переводить название.

Follow:
Share:

Могу или не могу, или Как я училась ездить на велосипеде

(из писем далекому нежному другу)

Если ты думаешь, что ты можешь что-то сделать,
и если ты думаешь, что ты не можешь что-то сделать
—ты прав.
~Генри Форд

 

… А ты помнишь, как ты училась ездить на велосипеде?

У меня было так: мне было девять лет, велосипед назывался «Аист». Он был новым, красного цвета. «Подростковый», с уважением говорила о нем бабушка Нина. В деревне таких ни у кого не было: еще чего, покупать дорогую вещь специально для подростка! Все ездили на взрослых, в основном видавших виды, почти разваливающихся, велосипедах. Даже мальчишки, ноги которых еле-еле доставали до педалей, выгибались под рамой. Моего красненького «Аиста» бабушка взяла на прокат в деревенском КБО, «комбинате бытового обслуживания», в котором сама же была заведующей. Осенью того года мы с сестрой должны были пойти в школу в соседней деревне, в двух километрах от бабушкиного дома—добираться туда на велосипеде было бы быстрее и веселее, чем пешком.

Дедушка Коля выводил велосипед на дорогу медленно и торжественно—он уважал новые механизмы. Несколько минут он провозился с высотой сиденья, заставил меня примериться, убедился, что мои ноги удобно достают до педалей.

«Ну что, давай, залезай, крути»,—сказал он мне и похлопал ладонью по седлу. Я взобралась на велосипед—дедушка поддерживал его за багажник—и попыталась нащупать педали. Велосипедное седло, хоть и выглядело мягче острого треугольника на спортивном велосипеде двоюродного брата Сашки, больно врезалось в кожу между ног. Я поставила обе ноги на педали—и немедленно потеряла равновесие, начала заваливаться, еле успела спрыгнуть. «Ну что ты!»—сказал дедушка. Было видно, что он мной недоволен.

Дедушка выдержал со мной полчаса. Как только он переставал поддерживать велосипед, я теряла баланс и начинала падать. Когда дедушка понял, что «села и поехала» не про меня, он сначала курил, наблюдая за моими бесполезными попытками, а потом плюнул в сухой песок на обочине: «Гэтыя дзеуки!» И ушел.

Мы с велосипедом остались друг с другом один на один. Я снова и снова залезала на него, прокручивала педали два или три раза, начинала заваливаться и спрыгивала. В одну сторону—от бабушкиного с дедушкой дома, мимо соседских дворов, некрашеных деревянных заборов, цветущих лип, в сторону бабушкиной работы, того самого КБО, из которого прикатили «Аиста». Потом еще метров тридцать до выкрашенного в темно-красный цвет деревенского магазина. Разворот—и обратно. И так несчетное количество раз, целый день, до самого вечера, пока совсем не стемнело, и бабушка не загнала домой: «Халера такая, каму гавару, цёмна ўжо, ідзі спаць».

Той ночью мне снилось, как мы с братом Сашкой ехали на велосипедах в заброшенный панский замок в соседнюю деревню, смотреть на серебристых карпов в секретном пруду. О замке и карпах знал только Сашка, мой брат-первооткрыватель. Мы ехали через старый парк с высоченными елями, которые заслоняли летнее небо. Я проснулась раньше, чем мы успели доехать до секретного пруда. Как бы мне хотелось, чтобы все это—и замок, и высоченные ели, и пруд с карпами—было правдой!

Я встала, быстро оделась, вышла во двор. Небо было в розоватых подтеках, было по-утреннему холодно, тоскливое место в животе хотело вернуться в теплую постель. Коров только-только выгнали пастись. Бабушка закончила кормить свиней и возвращалась, гремя пустыми ведрами, чтобы поспать еще часок до того, как проснется дом и внуки. Я вывела на дорогу своего влажного от росы, озябшего за ночь «Аиста».

+++++

Я вспомнила про то, как я училась ездить на велосипеде, когда читала книгу «Проснись и живи!» Доротеи Бранде. Бранде пишет о нашей подсознательной воле к поражению (will to fail) и о том, что мы так боимся боли, сопровождающей движение, что мы делаем все в наших силах, только бы ее не чувствовать. Мы не знаем, как чувствуется успех, но свою боль, как в шкатулках, бережно храним в наших шрамах. Вечная синица в руке: мы отказываемся от главного в жизни из-за страха боли.

Выход, который предлагает Бранде, простой: Act as if it were impossible to fail. Действуй так, как будто бы поражение невозможно. View Post

Follow:
Share: